В другой записи он упомянул, что, стоя однажды на палубе парохода, смотрел «на домик с двумя трубами, как было, когда я, окрыленный любовью, скорее мчался в объятия возлюбленной. [Это относится ко времени, когда миссис Киндер еще жила с мужем.] О, сердце замирает, стоит лишь вспомнить наши сладостные, сладостные встречи наедине, и никто не мог нам помешать.

Те упоительные минуты не забыть, хотя, признаюсь, их омрачали горькие соображения. Как ужасно я ревновал. Я был безумен. Как же я мог вынести мысль о том, что Эллен, моя единственная любовь, принадлежит тому, кто имеет законное право делать с ней все, что угодно.

Это сводило с ума, и в итоге я стал тем, кем сейчас являюсь. Оглянулся вокруг и увидел буднично снующий туда-сюда народ, а я в то время терзался черными размышлениями: наверняка нет ада хуже, чем наша собственная совесть».

Рассказывая о времени, когда мистер Киндер еще был жив, Бертран писал: «Мистер Дефриз затронул наш с тобой роман. Он сказал, что знает о нас больше, чем мы думаем, что он долго наблюдал за нами и в конце концов счел своим долгом поговорить со мной на эту тему».

Еще одна запись: «Дорогая, милая, любимая Эллен, чем больше нам воспрепятствуют, тем сильней окажется мое сопротивление. Жалкие глупцы, они пытаются сломить мою волю. Заявляю, что, кроме Божьей помощи, уповать вам больше не на что.

Воистину, только попробуйте перейти мне дорогу – тому, кто ценит человеческую жизнь не выше оружия, инструмента, который используется лишь по необходимости, а затем отбрасывается или бесследно уничтожается. Хотя некоторые из них, конечно, хранятся еще на всякий случай до поры до времени». 

Этот дневник содержит множество заявлений, выражавших его желание вернуть миссис Киндер обратно в Сидней. В частности, он попросил мистера Лэйарда присмотреть для них отель, в котором они основали бы дело и тем самым смогли бы оказаться поближе друг к другу. 

Позже среди его вещей нашлись письма, написанные, как будет доказано, рукой миссис Киндер и отправленные Бертрану из Батерста. Судя по цитируемому дневнику, он состоял с ней в регулярной переписке, правда, у нее самой нашли только одно его письмо.

Есть основания полагать, что в первом письме, которое он написал, одна часть предназначалась исключительно для тещи, а другая – только для ее собственных глаз, притом часть, предназначенная для матери, лежала отдельно, но в том же конверте. Миссис Киндер признала получение других писем, но заявила, что они были уничтожены. 

Что же касается писем, написанных Бертрану подсудимой, их содержимое точно также не оставляет сомнений в равноценной страсти.

Часть показаний Бертрана, данных на предварительном следствии, будет полностью дезавуирована указанной корреспонденцией. Когда его спросили, ревновал ли Киндер свою жену, Бертран ответил: «Он ревновал жену ко всем и каждому и совершенно свихнулся на этой почве, но миссис Киндер постоянно давала отпор. И, насколько могу судить, за последние полгода с ее стороны не было ни единого повода для такого скверного обращения». 

Обвинение представит письма, опровергающие эту неслыханную ложь. Часть этих писем датируется октябрем, последняя дата в переписке – 23 ноября.

Из показаний о самом инциденте следует, что в момент, когда в комнате присутствовали миссис Киндер и Бертраны, мистер Киндер, пребывая в состоянии алкогольного опьянения, вошел туда, бегло обсудил дела, взбудоражился, выстрелил себе в голову и упал. 

Любопытный факт, связанный с этим происшествием, заключается в том, что ни миссис Киндер, ни миссис Бертран не сообщили об этом в полицию. Киндер якобы умер от травмы, которую нанес себе самостоятельно.

Тем не менее чуть позже Бертран сообщил приехавшей из Мельбурна сестре (в дневнике она упоминается как человек, к которому он испытывал сильную приверженность, и которая тоже очень его любила), что способ смерти Киндера был не таким, как сообщалось в газетах или на дознании.

На самом деле он (Бертран) застрелил его, но, когда тот чудом выжил и, казалось, даже пошел на поправку, миссис Бертран и миссис Киндер сговорились его отравить, чтобы теперь наверняка оборвать жизнь ныне покойного. 

Нечто похожее засвидетельствует также работавший на Бертрана молодой человек, чьи показания, если бы не подтвердились, выглядели б совсем уж невероятно. Помощник Бертрана показал, что он (Бертран) признался ему в том же самом; что на протяжении нескольких недель знал о намерении совершить предполагаемое убийство, равно как и о повторных попытках убить Киндера; что Бертран послал его купить пистолеты, причем Бертран сопровождал его, одетый в женскую одежду. 

Также обвинение докажет, что помощника Бертрана добыл для него баранью голову и тот, испытывая недавно приобретенные пистолеты, стрелял по ней у себя дома. С такой же неотвратимой твердостью будет доказано, что именно один из этих пистолетов послужил орудием убийства.

Правда, человек, заранее знавший о таком преступлении и не сообщивший о нем властям, вряд ли может считаться надежным свидетелем, поэтому его показания следует считать маловероятными, но только в том случае, если их не удастся подтвердить с помощью других свидетельств.