Я уже столько раз тщетно просила врачей вернуть мне чемодан, что в конце концов просто махнула рукой. На каждое обращение миссис Миллс лишь дежурно отзывалась: «Спросите миссис Мерфи, она заведует складским помещением». А Миссис Мерфи, в свою очередь, действительно обещает посмотреть и принести все необходимое, но любое дальнейшее напоминание натыкается на деликатный отказ.

По-видимому, здешний персонал готов помочь только в том случае, если отвертеться уж совсем невозможно. Лечебница словно живет сама по себе: почему-то лично меня выручать никто не торопится, хотя к другим пациентам прибегают по первому зову.

Февраль.

В эти промозглые дни спасаюсь тем, что тайком выпускаю холодный воздух из радиаторов, иначе можно окончательно околеть. Раз уж больница не готова удовлетворять мои потребности, придется тогда потрудиться самой, а в итоге лучше станет всем.

Утром я первым делом выглядываю в главный холл, чтобы проверить, горит ли огонь в камине. Шутка ли, в нашей темнице на всех пациентов приходится один-единственный очаг. Если камин успели растопить, на душе у меня становится светлее.

Как только заканчивают уборку, я тут же спешу к очагу – настолько не терпится окунуться в домашнюю атмосферу. Прошу у медсестры разрешения присмотреть за огнем, если та любезно согласится оставить уголь у решетки. К счастью, иногда мне вполне охотно идут навстречу.

Затем я смахиваю золу и стараюсь навести, по возможности, уютную обстановку.  Еще придвигаю к огню кресла – громоздкие и неудобные, но уж какие есть.

Другие пациенты, пока меня нет, просто стоят столбом. Они, конечно, с удовольствием рассаживаются у камина, но сдвинуть кресла самостоятельно им никогда в голову не придет. Этот незамысловатый ритуал превратился в настоящую отдушину.

Воистину, нет худа без добра. До чего же приятно водить за нос миссис Миллс! – дожидаться ее ухода, выпускать холодный воздух из радиатора, а как только потеплеет, сразу закрывать вентиль.

Подброшу потом углей в камин и тихонечко проговорю: «За этой крепостью, и за мной тоже, надзирает провинция. Мы заслуживаем достойного обращения, тем более, что на наше содержание каждую неделю выделяется целых пять долларов. Так что разведем-ка мы огонь получше, и насладимся вволю его лучистым светом».

Я люблю тепло, поэтому, когда все кресла заняты, приходится возвращаться к радиатору. Если повезет, палата окажется достаточно прогретой, чтобы ненадолго открыть окно и чуть-чуть выпустить спертый воздух. Эта батарея так сильно напоминает мне о доме, о родном кухонном очаге.

Пожалуй, многие в отделении обязаны мне своим комфортом, совершенно о том не подозревая.

Февраль.

Сегодня приезжал мой дорогой Льюис. Мы беседовали совсем как раньше, неужели он до сих пор считает меня безумной? Наверняка это все доктор Стивс наговаривает, а мальчик ему верит…

И все-таки сын очень обрадовался, увидев, что я иду на поправку, буквально ни на шаг не отходил. Мы взялись за руки, и он пообещал вывезти меня на прогулку, как только распогодится.

– Но Льюис, милый, я уже вполне здорова, давай сейчас же уедем к тебе в отель.

Мне страшно не хватает лакомств от миссис Бернс: тут кормят просто отвратительно. На завтрак и полдник подают сырой, кислый хлеб с жалкой капелькой масла. С утра, правда, есть еще овсяная каша и дрянная патока, но меня такое слабит.

К обеду готовят много мяса и овощей – все довольно непритязательное, но ведь пациентов не нужно кормить столь же плотно, как городских работяг, занятых тяжелым физическим трудом. Лишь бы слегка укротить голод, чего еще просить.

Бесполезно умолять и жаловаться: Льюис верит доктору Стивсу, а не мне. Даже если я здесь вдруг умру, сын все равно против него и словечка не скажет. Разве может такой респектабельный джентльмен кого-то обманывать?

Судя по всему, на зиму остаюсь в больнице. Пришлось обратиться к доктору Стивсу с просьбой разделить его стол, или хотя бы сменить пекарню:

— На такой пище я долго не протяну.

— Я вам не директор пансиона.

Кто же в таком случае директор нашего «пансиона»? Дождусь ли я справедливости на земле или на небе? Как долго это безобразие еще будет продолжаться? Порой отчаяние доводит едва ли не до крика.

Остается единственное утешение: придет тот час, когда смерть отворит двери узилища, и моя душа радостно выпорхнет на свободу.

Здесь лечится одна милая девушка, в обществе которой приятно коротать время, хотя с каждым днем я все сильнее тревожусь за нее. Родная мать бросила дочь на произвол судьбы, и будто давно позабыла о ее существовании. Неужели у этой женщины каменное сердце?

Право, ни одна семья и знать не знает, как тут на самом деле живется. А моя новая знакомая все вспоминает: «Дома у нас всегда были вкусные торты, я и сама, бывало, их пекла…»

Девушка когда-то работала учительницей, но перетрудилась до лихорадки и помутнения рассудка, так что в июне прошлого года ее поместили сюда. Сейчас она вполне могла бы уехать домой. Боюсь, если бедняжку не отпустить в самое ближайшее время, душевное здоровье ей уже не вернуть.

Миссис Миллс она боится как огня, и никогда ни о чем не просит. Та и правда здорово сердится, если вдруг застанет девушку в моей палате, и отнюдь не поощряет наши разговоры.