По завершении молитвы шериф Кук спросил миссис Друс, нет ли у нее каких-либо заявлений на счет того, почему следует отменить исполнение закона. Миссис Друс покачала головой и затем, повернувшись к преподобному мистеру Пауэллу, попрощалась. Пауэлл, унося с собой букет цветов от Мэри, покинул платформу.

Заместитель шерифа Уильям МакКинли связал руки, колени и ноги миссис Друс. Затем ей на шею набросили петлю, а на лицо опустили черный мешок. В этот самый момент приговоренная вновь поддалась панике и стала истошно, истерически визжать. Однако падение груза весом в 213 фунтов оборвало ее вопли: накренившись вправо, тело взлетело на четыре фута и затем, на высоте полутора футов от платформы, осело на веревке.

Доктора Сьютер и Кей подошли к телу, чтобы проверить пульс – он был едва ощутим. Через минуту начались судорожные подергивания пальцев, за которыми последовали попытки согнуть ноги.

Едва прощупываемый пульс участился и вскоре достиг 102 ударов в минуту. Еще за три минуты частота сердцебиения увеличилась до 140 ударов, но пульсация все равно оставалась слабой. Затем пульс замедлился и через две минуты упал до 120 ударов.

Постепенно сердце сбавило темп, и через пятнадцать минут с момента казни доктор Сьютер констатировал смерть.

Когда мешок с покойной сняли, врачи пришли к выводу, что кончина наступила от удушья. Нижняя часть лица покойной сильно потемнела, а на шее виднелись следы от веревки.

В 12:28 пополудни небольшая похоронная процессия вышла из тюремного двора и пробралась сквозь толпу безучастных зевак.

На кладбище Оук-Хилл, расположенном на холме примерно в миле к западу от деревни, перед тем как поместить в углубление склепа, гроб засунули в дополнительный футляр.

Преподобный Пауэлл сказал несколько слов по поводу того, что эта женщина покинула бренную юдоль, дабы встретиться со всепрощающим Творцом. Священник также отметил ее необычайную преданность дочери. В отходной молитве он попросил Небеса устроить день, когда те, кого разлучили с матерью, смогли бы вновь с ней воссоединиться.

Чтобы читатель мог лучше понять не проясненную до конца часть трагедии, мы приведем здесь записанный репортером рассказ Мэри:

— О, я не могу говорить об этом, — были ее первые слова. — И не хочу делать никаких заявлений. Наоборот, только и делаю, что стараюсь об этом забыть. Гоню все эти мысли от себя как можно дальше.

После минутной паузы девушка продолжила:

— Трагедия окончательно запутала мой разум. Иногда ясные воспоминания ускользают, но вскоре снова, будто картина, всплывают в голове только для того, чтобы затем опять, подобно сну, исчезнуть. Сейчас ничего вам рассказать я не смогу, даже не спрашивайте. Хотя, если задуматься, почему бы и нет? Погодите минутку, пока приведу мысли в порядок. Записывайте, и небеса мне свидетели, что все это чистая правда: никогда и ни в каком виде, ни малейшим образом я не принимала участия в этой трагедии.

Я так же в ней невиновна, как младенец в материнской утробе.

После столь решительного заявления мисс Друс наконец разговорилась. Однако ее рассказ имел довольно мало связности, так что репортеру пришлось неоднократно переспрашивать и задавать уточняющие вопросы.

Она периодически прерывалась на паузы, заполняя их изречениями вроде: «Я точно не знаю, как именно это произошло; я забыла; а, нет, не забыла, теперь все-таки припоминаю – вот что тогда случилось».

Судя по всему, намеренно от ответов она не уклонялась и на каждый вопрос, касавшийся ее личной причастности, отвечала откровенно. Если этот рассказ свести к более-менее цельной форме, то получится следующее:

— Па и ма рассорились еще с самого утра. Парни – Фрэнк Гейтс и мой брат Джордж – поднялись первыми. А па, как только встал, сразу начал ругаться, потому что Фрэнк развел слишком жаркий огонь. Ма что-то ему ответила, и тогда он начал браниться еще сильнее, а потом ушел по делам на улицу.

Ма занялась завтраком. Па вскоре вернулся и переобулся из резиновых сапог в кожаные. Затем он пошел к цистерне за водой – хотел вымыть руки, как вдруг углядел обломок доски от сарая, которую Фрэнк распустил на щепки.

Это его разозлило, он вернулся в дом, ругаясь на чем свет стоит, и спросил ма, зачем она расщепила доску. Ма ответила, что это не она. Он не поверил и притом добавил, что она затупила топор. Ма опять не согласилась, а он тогда взмахнул топором и прорычал: «Я отрублю твою чер..ву³ голову».

Ма ринулась в кладовую, и па дважды рубанул по двери. Потом он отложил топор и либо сел, либо снова вышел, точно не помню. Спустя некоторое время ма вышла из кладовой и продолжила готовить завтрак. Когда все было готово, па с парнями сели за стол.

Он рассерчал и принялся обсуждать наш долг в магазине, обзывал ма и пригрозил, что положит конец этому чер..вому транжирству, и что ма не дожить до заката. Ма ответила, что ничего лишнего в магазине не брала, а долг образовался как раз потому, что он сам накупил там всякой всячины.

Пока они пререкались, чай перекипел и стал слишком крепким. Па опять чертыхнулся и сказал: «Вот тебе и чер…ов чай от Чета Кримма». Ма заметила, что это тот чай, который он сам и принес. В общем, спор не затихал.