Попозже па попросил селедки и достал свой нож, чтоб ее порезать. Это был почти новый, складной – на три лезвия – нож, очень к тому же острый. Заточке он всегда уделял особое внимание

К тому времени парни уже позавтракали и собрались на улицу. Когда они уходили, ма сказала Джорджу: «Далеко не ходи, отец страсть как зол».

Па захотел еще чаю, ма налила, а он снова взялся сквернословить. Мама сказала, что не может ничего поделать с чаем, тогда он ответил: «Я перережу твое чер…во горло».

Пока она наливала чай, па схватил ее за руку и замахнулся ножом, как будто собирался ударить. Не было никаких сомнений, что, если угроза всамделишная, он ее убьет, потому что нож был слишком острый.

Я рванулась к двери и закричала: «Джордж, давай сюда, живо». Не помню, звала Фрэнка или нет.

Вдруг раздался выстрел, я вихрем метнулась обратно в дом. Па сидел там же, за столом, его голова слегка наклонилась вперед, а мама была в кресле-качалке, без сознания.

Кажется, потом она созналась в стрельбе, хотя я лично не видела, как она стреляла, потому что в тот момент стояла на пороге и звала Джорджа. Когда нашла маму в обмороке, сразу сбегала за водой и камфорой, чтоб обтереть ей лицо.

Револьвер лежал в кладовой, так что она, должно быть, взяла его с собой, когда пряталась там от па. Как только вошел Фрэнк, я сказала: «Сходи за соседями», но Гейтс ответил:

Нет, никого звать не надо.

— Кого вы подразумеваете под Гейтсом? — спросил репортер. — Мальчишку Фрэнка?

— Нет, его отца – Чарльза Гейтса.

— Но вы его прежде не упоминали. Как же он оказался в доме? Когда успел там появиться?

— Он уже был там, когда я пошла звать парней, и как раз потому я за ними и пошла, что он и пальца о палец не ударил. Вообще, Гейтс пришел еще утром, чтобы одолжить нашу косилку и разозлился, так как па ему отказал.

Тут по телу девушки пробежала дрожь. Задыхаясь, она вымолвила: «О, боюсь, если это напечатают, меня тогда убьют».

Вскоре овладев собой, она продолжила:

— Через какое-то время после того, как вошли мальчишки, па попросил Гейтса кого-нибудь позвать. Я сказала: «Па, я сама схожу, сначала только помогу ма». Но Чет меня схватил меня и никуда не выпускал.

— Кто такой Чет?

— Брат Фрэнка.

— Он тоже там был?

— Именно так, вместе с отцом, — сказала девушка. — О, как же тяжело даются эти вспоминания.

Знаете, однажды в магазине я страшно испугалась – мне показалось, что неподалеку проходил Гейтс. Коробки, которые я несла, так и посыпались из рук. Он предупредил, чтобы я держала язык за зубами. И цена этого молчания никому, кроме меня, неизвестна.

Когда меня арестовали, я вздохнула с облегчением, ведь до ареста жизнь была до крайности невыносима.

Чет всегда носил револьвер и как-то вечером, возвращаясь от нас домой, случайно прострелил себе руку. Из-за страха внимания на детали я почти не обращала. Больше остальных я боялась Чета, вернее говоря, его жутких угроз.

Сразу после стрельбы или, может быть, спустя некоторое время, Гейтс и Чет, или Гейтс и ма – точно не скажу, – перенесли тело в гостиную. Потом его завернули в старое покрывало и положили в комнату, где мы хранили гречиху.

— Труп не расчленяли и не сжигали?

— Насколько знаю, нет. Если нечто подобное и произошло, то, клянусь небесами, мне ничего об этом не известно. После того как тело завернули, я больше его не видела вплоть до вечера субботы, когда его увезли на санях.

— Кто такой Элвуд?

— Наш сосед. Он присутствовал в доме в день трагедии, уже пополудни, но заходил ли он прежде с утра, не знаю.

Когда тело увозили, оно все еще было завернуто в то же самое покрывало. Оно выглядело целым, в чем я ни капли не сомневалась. В санях его прикрыли сеном и гречихой.

Лошадь тронули к дому Гейтса, хотя он сам не стал садиться в сани. Шел рядом на своих двоих, так как, скорее всего, боялся покойника.

— Что вы можете сказать об обвинении, будто вы набросили веревку отцу на шею?

— О, это ложь, ложь, ложь, — возбужденно воскликнула девушка. — Ума не приложу, кто дал такие показания. Но мне без разницы, потому что это вранье, чистое вранье. Пусть отец надо мной издевался, но я никогда не желала ему смерти. Народ судачил, что я его не любила, но они и понятия не имеют.

Давным-давно, когда я еще была маленькой, отец относился ко мне с теплотой, и уже потом, несмотря на всю жестокость, я все равно никогда не забывала его доброты и продолжала любить.

О, если б только нашли и привлекли по-настоящему виновных, тогда бы я согласилась спокойно умереть. Невыносимо думать о том, что они разгуливают на свободе, а моя собственная мать, которую я так люблю…

Предложение оборвалось на полуслове: мысль об ужасной сцене на эшафоте в Херкимере внезапно с непреодолимой силой возникла в голове бедной девушки.  Судорожно хватая ртом воздух, она закрыла лицо руками – подлинное воплощение безутешного горя.

— О, я стараюсь держаться, ведь негоже пасовать перед несчастьем, — ответила она репортеру на слова сочувствия и поддержки. — Но разве можно пережить этот суд? Я так любила свою мать… О, как же сильно я ее любила! Боюсь, что сойду с ума.

Что же я буду делать, что я буду делать, когда переписка прекратится? Даже завтра мама не будет страдать так, как страдаю я сегодня и как страдаю с тех самых пор, когда страшная неизбежность ее судьбы предопределилась.