На колени, Ваше Высочество - Страница 3

Услышав о моих намерениях, матушка поговорила с отцом, дедом и прочей родней, и те согласились отпустить меня с торговцем на Золотой Берег.

Я был только рад уехать подальше от братьев и сестер, презиравших меня за робкий нрав. Даже слуги – и те будто в насмешку постоянно нарушали мои приказы. Лишь одна сестренка по имени Логви искренне любила меня, и я платил ей тем же. Была она белокожей, с тонкими светлыми волосами, хотя оба наших родителя черны как смоль.

При мысли о расставании с сестрой сердце разрывалось на части. Логви плакала сутки напролет, заламывая руки, и всем своим видом выказывала глубочайшую скорбь. Знай я тогда, что покидаю отчий дом навеки, то, пожалуй, не сходя с места умер бы от горя.

Все родные тосковали из-за предстоящей разлуки, а первые триста миль пути матушка, верхом на верблюде, проехала рядом с нами.

Поначалу дорога пролегала через густые леса. По ночам мы разжигали вокруг лагеря побольше костров и до самой зари держались вместе с верблюдами внутри огненного кольца, чтобы не угодить в когти ко львам и прочим диким тварям, которые истошно ревели в темноте.

В целом края эти довольно унылы, лишь одну мраморную долину, обрамленную исполинскими неприступными горами, можно счесть зрелищем удивительной красоты.

Внизу лежали глыбы мрамора самых разных оттенков и форм, большинство – с золотыми прожилками и вкраплениями других окрасов. Все это великолепие чарующе переливалось под лучами солнца, радуя глаз случайного путешественника.

Торговец, увезший меня из Борну, взял в дорогу одного своего товарища. Этот джентльмен откровенно не одобрял моего присутствия и постоянно твердил, что я принесу им несчастье. Он даже предложил торговцу бросить меня в бездонную пропасть в долине, но тот отказался и объявил, что я нахожусь под его покровительством.

Однако на этом дело не кончилось. Когда наш караван переходил через реку, недоброжелатель вознамерился меня утопить, и лишь вмешательство торговца тому помешало.

Каждый день мы передвигались до примерно четырех часов пополудни. Затем, разбив лагерь, принимались рубить деревья, дабы развести побольше костров для отпугивания хищных зверей. Всю дорогу я не находил себе места от страха, опасаясь, как бы спутники все-таки не решились учинить надо мной расправу.

Часто вспоминал с тоской оставшихся дома друзей, а при мыслях о любимой матери на глазах в тот же миг выступали слезы.

Не могу припомнить точно, сколько мы ехали от Борну до Золотого Берега, но поскольку это была ближайшая к нашей столице гавань, полагаю, преодолели мы никак не меньше тысячи миль.

Когда путешествие наше подошло к концу, радость моя не знала границ. По простоте душевной я думал, что все невзгоды и тревоги остались далеко позади. Если бы я только мог заглянуть в будущее и узреть все предстоящие страдания, то сразу понял бы, что тяготы в дороге были лишь началом моих злокозненных мытарств.

Итак, я очутился за тысячу миль от родного дома без старых друзей и надежды обрести новых. Вскоре после прибытия в дом торговца неподалеку зазвучал барабанный бой и гудение труб. Музыканты забрались на особые башни, чтобы звук разносился как можно дальше. Рядом с этими исполинскими сооружениями даже колокольни английских церквей казались бы приземистыми.

Доселе незнакомая музыка наполнила душу радостью, и я с жадным любопытством принялся расспрашивать, по какому поводу устроили такое ликование. Оказалось, что местные чествуют меня, внука правителя Борну.

Эти слова втайне польстили моему сердцу, однако радости не суждено было продлиться долго. В тот же вечер двое сыновей торговца, мои сверстники, примчались со страшной вестью: на завтра намечена моя казнь, местный король вознамерился отсечь мне голову.

— Быть того не может! — воскликнул я. — Меня ведь привезли играть с вами и смотреть на ходящие по воде дома с крыльями и белых людей!

Тут-то мне и открыли ужасную правду. Король уверовал, что я подослан отцом как лазутчик, дабы выведать здешние секреты и по возвращении помочь составить план нападения на Золотой Берег, и потому на родину меня отпускать опасно.

Услышав эти слова, я едва не обезумел от горя. Тысячу раз пожалел, что оставил отчий дом и всех своих друзей. Однако Всемогущий уготовал мне новые чудеса…

В утро казни меня омыли и натерли до блеска все мои золотые украшения, а затем повели ко дворцу, где сам король должен был отрубить мне голову согласно здешним обычаям. Правитель восседал на троне в конце огромного двора, столь же необъятного, как бескрайнее английское поле. Мне предстояло пройти никак не меньше трехсот шагов между двумя рядами стражников.

Друг-торговец сопровождал меня лишь до половины пути, далее же идти не осмелился. Перед королем я предстал в одиночку, но с отвагой в сердце, и Господу было угодно смягчить сердце владыки. Тот уже занес надо мной меч, но вдруг выронил клинок, посадил меня к себе на колени и горько заплакал.

Я робко приник к груди короля. Правитель усадил меня рядом, благословил и пообещал, что не убьет, а только продаст в рабство. Так я вернулся в дом торговца.

На следующее утро тот доставил меня на французское судно, но капитана я не заинтересовал: