В последние несколько дней мой старый друг-советчик появлялся реже и реже, пока не исчез окончательно. Правда, об одиночестве речи все равно не шло.

Уж не знаю, как человеческий разум сумел провернуть такой трюк, однако ему удалось превратить мои собственные конечности и брюхо в превосходных собеседников, и с ними я мог разговаривать часами.

У каждого компаньона имелись свои причуды, которым я должен был потакать. Желудок требовал сменить диету и стращал кошмарными последствиями в результате переедания корнеплодов. Я же в ответ «кормил его завтраками», уговаривал потерпеть еще пару дней, но, если отговорки не производили должного эффекта, начинал запугивать его голодной смертью.

Но все было без толку: желудок продолжал изводить меня капризами вплоть до самого конца наших скитаний и, как правило, находил к тому же поддержку среди других спутников. Ноги то и дело умоляли дать им хотя бы слегка передохнуть, а руки жаловались на тяжелую работу.

И все же путешествовать в компании оказалось куда веселее, поэтому я искренне старался удовлетворять пожелания своих новоприобретенных товарищей. Сомневаюсь, что проявил бы подобный альтруизм, если б чувствовал себя действительно одиноким, но этим беднягам явно требовалась помощь, иначе они совершенно бы зачахли.

Удивительное дело: они только и делают, что жрут да спят, а как помочь собрать хворост или развести костер – тут же протестуют, мол, невмоготу! Зато стоило самому на минутку замешкаться, так моментально обрушивался водопад из слов горячейшей поддержки.

Один раз желудок даже спас меня от мучительной смерти. Возле теплого источника случилось набрести на ручей, который кишел пескарями. Я голыми руками поймал несколько рыбешек, довольно, кстати, вкусных даже сырыми, но желудок восстал против такой пищи, и более того – заставил выкинуть отложенных про запас пескарей.

Вскоре мне стало дурно: химические реакции в источнике отравили ручей, а вместе с ним и рыбу. Если бы я наелся ею досыта, то точно бы скончался, в жутких притом муках, посреди йеллоустонской глуши.

По мере того, как силы улетучивались, я все больше замыкался в себе. На изначальной точке путешествия местные пейзажи вызывали целую гамму восторженных чувств, однако теперь от них не осталось ни следа. Единственным желанием было спасти собственную шкуру и увернуться от предстоящей мне страшной кончины.

Но в то же время я помышлял и о загробной жизни. Любые сомнения насчет подлинного бессмертия человеческой души развеялись как дым. Иной раз райские кущи казались столь заманчивыми, что я уже был готов призвать смерть в надежде не только отойти в лучший мир, но и положить конец изнурительным страданиям.

Под влиянием подобных размышлений я твердо уверовал, что обязан чудесным спасением из когтей пумы, пожара и каменной ловушки на хребте Мадисон некоей благой силе, которой мог управлять только Всевышний.

И тем не менее я умирал от голода, стер ноги в кровь и наполовину ослеп. Так ли уж постыдно попроситься на тот свет перед лицом кромешного отчаяния?

В редкую минуту просветления мысли неизменно возвращались к самому дорогому существу в моей жизни – любимой дочурке. Поистине, только родительская любовь привязывала меня к жизни. Я бы все отдал, лишь бы напоследок повидаться с Бесси и благословить свое дитя.

Надо признать, от этих горьких сожалений был какой-никакой толк: они все-таки помогали отвлечься от мучительных телесных страданий. Впрочем, довольно лирических отступлений.

Повстречав на своем пути какой-либо ручей, я устраивал на берегу привал на несколько часов, дабы изловить форель. В качестве крючка приспособил загнутый кончик от оправы очков, правда, хитрое изобретение с задачей откровенно не справлялось: ничегошеньки так и не поймал.

В здешних окрестностях водилось великое множество диких животных. По дороге я постоянно натыкался на крупные стада оленей, лосей и антилоп. Встречались и медведи, и всякое зверье помельче. В реках и озерах плескались утки, гуси, лебеди и пеликаны.

Однако из-за невозможности как следует поохотится разнообразие животного мира только раздражало. Впрочем, уныние сразу рассеивалось, как только мне удавалось обнаружить заброшенную стоянку товарищей: там я мог сполна утешиться приятными воспоминания о наших общих приключениях в ходе этой экспедиции.

Однажды днем на пути к Тауэр-фоллс²³ набрел на огромное дупло. Внутри обнаружилась уютная подстилка из примятой листвы, а на земле рядом с деревом виднелись отпечатки лап: здесь явно устроил берлогу медведь.

²³

Водопад на территории Йеллоустоуна.

Трудно было устоять перед искушением выселить косолапого.  Собрав побольше хвороста, я расставил вокруг дерева колышки, после чего их поджег, залез потом в дупло и целую ночь проспал как убитый.

Наутро оказалось, что пламя перекинулось дальше и выжгло вокруг логова большое кольцо, наверняка отпугнув его законного хозяина. Хоть в этот раз обошлось без ночных происшествий!

В первый день на Тауэр-фоллс я сначала битый час ловил кузнечика, а затем безуспешно пытался выудить на эту наживку хоть одну рыбу. Ничего, к сожалению, не получилось. Тогда я плюнул и решил покончить с рыбалкой. В конце концов, можно продержаться и на одном чертополохе.